Ломают стереотипы. Криминолог Блохин рассказал, как вычислить маньяка

Откуда в нашем обществе берутся преступники? Можно ли вычислить маньяков ещё до того, как они совершат нечто непоправимое? Почему люди вообще идут на правонарушения? Ответы на эти вопросы даёт криминология.

Это, как пояснил нам кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Ростовского филиала Российской таможенной академии Юрий Блохин, не точная наука, а скорее философия борьбы с преступностью. Влияет ли на склонность к совершению плохих поступков окружение человека или всё это заложено ещё при рождении? Выяснял rostov.aif.ru.

Маньяки — «белое пятно»

Алексей Монастырский, rostov.aif.ru: И всё-таки: откуда берутся преступники?

Юрий Блохин: В криминологии очень долго спорили, начиная с XIX века, преступниками рождаются или становятся? И были достаточно обоснованные точки зрения. Например, Чезаре Ломброзо, основатель антропологического направления, собрал огромный материал, подтверждающий, что в основе преступления лежат биологические свойства человека. Представители социальной школы, в частности, Эмиль Дюркгейм, напротив, утверждали, что человек рождается «чистой доской». А что на ней будет написано, зависит от воспитания, окружения, социальных условий. Советская криминология объединила эти две позиции: причиной совершения преступления назвали как социальные факторы, так и биологический аспект. Одно накладывается на другое.

Так что да, преступниками не рождаются, ими становятся. В первую очередь, под влиянием условий, которые формируются в ближайшем окружении человека. Представьте себе ролик, где «гопника» жёстко ставят на место. И сотни одобрительных комментариев к нему. Высока вероятность, что про­смотревший его в аналогичной ситуации поступит так же, и не всегда в рамках правового поля.

— «Гопника» нельзя ставить на место?

— Нельзя нарушать закон! Необходимая оборона разрешает защищать себя, окружающих и охраняемые законом интересы от общественно опасного посягательства. Но вред должен быть соразмерным. Нельзя отвечать на оскорбление нанесением побоев. Любое преступное поведение должно стать аморальным.

— Маньяками тоже становятся под влиянием социально одобряемого поведения? Я что-то не слышал, чтобы изнасилования кем-нибудь одобрялись.

— Маньяки — это одно из «белых пятен» в криминологии. Здесь ломаются многие стереотипы. Медики говорят о том, что у них есть гормональные нарушения, они получают приток определённых гормонов, совершая преступления.

Скорее всего, в этом случае есть некие биологические факторы, повышающие риск, а значит, к такому человеку нужно применять особые меры сопровождения и воспитания.

— А как его вычислить?

— В том-то и дело. По Ламброзо, можно замерить череп, ушные раковины. Но это не работает. Правда, у большинства маньяков отмечали наличие ­деспотичной матери, которой они мстили в лице других женщин.

В последнее время учёные сходятся к тому, что у преступников нет специфических особенностей. Каждый из нас при определённых условиях может стать преступником. Известен Стендфордский эксперимент, когда приличные студенты, назначенные охранниками, превращались в садистов для одно­группников, изображавших заключённых. Мне этот эксперимент особенно понятен, я специализируюсь на теме пыток в колониях. Знает ли должностное лицо, прибегающее к пыткам, что нарушает закон? Знает. Он стесняется того, что делает? Нет. И так формируется стерео­тип допустимого поведения.

Половина — рецидивисты

— Сколько людей, отбывших наказание, становятся рецидивистами?

— По последним данным, это примерно 52%. Это больше, чем в советские годы. Одна из причин, на мой взгляд, что тогда гораздо больше внимания уделялось постпенитенциарной адаптации. Раньше вышедшего из колонии человека трудоустраивали, над ним брал шефство коллектив. Сегодня он предоставлен сам себе. Всё, что делается, — за шесть месяцев до освобождения колония отправляет по избранному месту жительства сообщение в службу занятости и органы местного самоуправления: есть такая-то специальность, нуждается в жилье.

Надо создавать цент­ры пробации, где человек мог бы получить поддержку хотя бы в первое время. В рецидивной преступности самый опасный период — это первые три года.

— Может, у нас наказания слишком мягкие? А если поступать ещё жёстче, человек тысячу раз подумает.

— С точки зрения криминологии это не работает. Преступления часто совершаются импульсивно, тогда человек меньше всего думает, в каких условиях он будет сидеть, если его поймают. У нас над наказанием довлеет идея воздаяния. Но мне кажется, что нам пора определиться, чего мы хотим добиться: справедливого воздаяния или эффективности. На занятиях я спрашиваю студентов: «В течение дня мимо вас прошло сто человек. Из них — пять освободились из мест лишения свободы. Что для вас важнее: знать, что они справедливо были наказаны или чувствовать себя в безопасности?»

— То есть вы за то, чтобы исправительная система стала мягче? Но у нас только и говорят, что о гуманизации пенитенциарной системы. Скоро охранников заставят колыбельные петь.

— Часто всё сводится к дополнительной передаче в месяц. Я был в командировке в польской тюрьме. Там колоний, как у нас, нет, наказание отбывают в тюрьмах. И встретил среди заключённых выходца из СНГ, который успел «посидеть» и у нас. Спрашиваю: «Где лучше?» Отвечает: «Здесь». Спрашиваю: «Почему?» Говорит: «Здесь меня уважают как человека». Мои коллеги рассказали про аналогичное посещение в Норвегии. Их сопровождал начальник тюрьмы. Заходят в камеру: никто не встаёт, не называет фамилию и статью. Кто смот­рит телевизор, кто читает. Начальник спросил заключённых, можно ли войти, чем сильно удивил моих коллег. Там же в Норвегии показали столовую: яркая отделка помещения, новые столы. Наши спрашивают: «А где едят заключённые». Норвежцы отвечают: «Вот же столовая». Наши говорят: «Это понятно, а заключённые где едят?» Норвежцы смотрят на них, мягко выражаясь, с недоумением: «Да вот же столовая».

Курица, несущая золотые яйца

— Многие преподаватели не очень лестно отзываются о поколении Z. А вы относитесь к их числу?

— Дело не в поколении. Проблема в другом. Сегодня мы столкнулись с последствиями снижения деторождения и уменьшения числа абитуриентов при огромном количестве вузов, обучающих по юридическим специальностям. За абитуриентов буквально идёт охота, их заманивают всеми доступными способами. Снижается порог требований, поступать становится всё легче, даже самых неуспевающих стараются не отчислять, а дотянуть до вы­пус­ка.

— Да и ладно, потом на прак­тике наверстают!

— Категорически не согласен. Юриспруденция — это не знание законов. Я знаю много заключённых, которые в некоторых положениях законодательства дадут фору многим опытным юристам. Смысл юриспруденции — в формировании правовой культуры, правосознания. Именно таких юристов должен воспитывать вуз. А у нас многие институты видят в студентах курицу, несущую золотые яйца. Знаю лишь несколько вузов, где формированию правовой культуры уделяют первоочередное внимание. Но это — капля в море.

— А кто их потом возьмёт на работу?

— В том-то и дело, что с руками и ногами заберут. Сегодня представители различных ведомств буквально заманивают к себе старшекурсников. В итоге есть опасения, что люди, у которых нет необходимых профессиональных качеств, будут решать судьбы других.

Студентам, которые любят «выпрашивать» зачёт без реальных знаний, я задаю вопрос: «Вы бы хоте­ли, чтобы ваших детей лечили врачи, которые учились, как вы?» Отвечают — нет, таких врачей надо «срезать» на экзаменах. А чем мы, юристы, хуже?