Артист Александр Домогаров, известный по многим ролям в театре и кино, бывая на донской земле, отмечал теплоту и радушие ростовского зрителя.
В интервью Rostov.aif.ru мастер сцены рассказал, как ему доводилось видеть игру Фаины Раневской, что думает о произведениях Антона Чехова и почему театр как искусство никогда не умрёт.
ИИ против сцены?
Светлана Федоревская, rostov.aif.ru: Александр Юрьевич, что вы могли бы сказать о ростовской публике?
Александр Домогаров: Давайте скажу вам так, зритель в южных городах, конечно, если можно так выразиться, теплее и в чём-то более отзывчив, чем в наших крупных, столичных городах. Наверное, это объясняется и географией, и климатом, и конечно, вашим немного другим эмоциональным характером.
К моему огромному сожалению, с того времени, когда я стал внимательно отслеживать города, в которые мы приезжали с гастролями театра, по-моему, в Ростове-на-Дону со спектаклями мы так и не были. Но не так давно я был у вас на Театральном фестивале «Русская комедия», он проходил в вашем прекрасном драматическом театре драмы имени Горького. Мне первый раз доверили возглавить жюри, афиша фестиваля была очень большая, было заявлено 13 спектаклей со всей страны, включая Москву.
Мы пробыли на фестивале больше 10 дней, смотрели спектакли, сидя со зрителями в зале, и я могу судить и имею самое непосредственное впечатление о том, какой зритель в вашем замечательном городе. И дело тут не в слове «комедия» на афише, а в теплоте, с которой зритель принимал эти спектакли. Спектакли были разные: более удачные, менее удачные. Но зритель был очень правильно и дружелюбно настроен. А такие вещи артисты чувствуют на уровне осязания. И я свидетель, как зритель очень часто на аплодисментах вставал и аплодировал стоя. Это очень много значит и об очень многом говорит.
— На ваш взгляд, почему театр никогда не умрёт?
— Мне недавно очень хороший журналист задал вопрос, на который я в режиме видеоинтервью не нашёлся, что сразу ответить: «Вот вы говорите с такой гордостью, что ваш спектакль «Вертинский» (16+) посмотрели уже 17 тыс. человек. А между тем, вашего Милорадовича в «Союзе спасения» (16+) посмотрели миллионы…»
На тот момент я как-то растерялся, конечно, что-то ответил, но, по сути, ответил не очень верно. Во время спектакля зритель в зале видит то, что происходит на сцене в данную минуту, секунду, и это никогда больше в жизни не повторится. Конечно, спектакль будет «сыгран» — ненавижу это слово — ещё не один раз. Но такого, что видели вы, уже не будет, такое не повторится.
Даже самые неудачные спектакли никогда не бывают одинаковыми. Поэтому нужно было мне сказать, что те наши 17 тыс. видели эксклюзив. В отличие от кино, которое видят миллионы, но каждый раз они видят одно и то же, а это уже никак невозможно изменить.
Лично я хочу входить в число тех, кто смотрит эксклюзив, но вот ведь какая штука, и кино я очень люблю. И правда в том, что, к нашей великой радости, искусство настолько прекрасно и разнообразно, что можно совмещать, видеть одно и смотреть другое. Моё мнение, что театр как искусство не исчезнет никогда, даже скажу больше, что с развитием ИИ театр может приобрести еще большее значение. Потому что можно синтезировать уже всё, кроме живого человека на сцене.
— Можно ли нечто похожее сказать о книгах и бумажных газетах?
— То же самое. При всём том, что молодое поколение 90 процентов своего времени проводит в интернете — они привыкли в интернете смотреть, слушать, считать, общаться, влюбляться. И читают они тоже в интернете, но я очень надеюсь, что по мере своего взросления это поколение, как и всё в этой жизни, вернется на круги своя, к чему-то настоящему, которое можно потрогать руками и ощущать пальцами.
Книга, которая имеет свой запах — запах типографской краски, переплёта, а если издание старое, то к этому ещё прибавляется и запах времени. Как это можно сравнить с компьютером или каким-то другим гаджетом? Несомненно, это удобно, и в наше время сумасшедших скоростей жизни и скоростей получения информации вся эта электроника необходима.
Но книга — это другое, это время, которое необходимо, очень нужно в нашем сегодняшнем мире потратить на себя, чтобы, читая, дать себе время подумать, увидеть картину, которую словами рисует писатель, чтобы по-своему понять, осмыслить, а может и переосмыслить что-то. Это время, которое мы должны потратить на своё образование и самовоспитание.
То же самое и с газетами. Конечно, все самые быстрые новости мы получаем в интернете и скорость новостей в мире такова, что и компьютеры уже не успевают вовремя давать изменение новостных полос. Но! Зачем-то существуют места, куда специально приходят люди в обеденное время или вечерами, чтобы выпить чашку хорошего чая или кофе, обсудить текущие дела или молча полистать серьёзную утреннюю или вечернюю газету.
В самолёте или поезде лично я возьму печатное издание. И не потому, что мне 60 лет, и я, как нас на молодёжном языке называют, «олды». И даже не потому, что у нас в самолётах пока ещё нет интернета. А только потому, что это настоящая газета и мне доставляет удовольствие слышать звук, когда ты её развёртываешь целиком на две страницы.
Конкуренция в мире огромна, в этом и есть прогресс. Не знаю, как у вас, но в Москве могу назвать с десяток газетных изданий, которые были в годы моей юности и выходят по сей день. У них очень большие печатные тиражи. Конечно, у всех изданий сегодня существуют электронные версии, нужно же идти в ногу со временем. Но в самолёте или поезде лично я возьму печатное издание. И не потому, что мне 60 лет, и я, как нас на молодёжном языке называют, «олды». И даже не потому, что у нас в самолётах пока ещё нет интернета. А только потому, что это настоящая газета и мне доставляет удовольствие слышать звук, когда ты её развёртываешь целиком на две страницы.
— В какой роли вы были ближе к самому себе? Как будто она была написана про вас самого?
— Эта роль пока ещё не сыграна, я её «проигрываю» и сейчас, она называется – моя жизнь. Только в этой «пьесе» я похож на самого себя и эта «пьеса» написана про меня. Даже не знаю, как ответить на ваш вопрос. Когда стал отдавать себе отчёт в профессии, зачем и что делаю, то можно сказать, что все пьесы отчасти про меня и обо мне.
Получая какое-либо предложение в театре или в кино, читаешь материал, будь то пьеса или сценарий. Сначала судишь по шкале, нравится или не нравится, но это, скажем, очень примитивный, школьный подход. Особенно, если это касается классических театральных пьес.
Со сценариями немного попроще, это написанное сегодняшними авторами произведение, которые пишут современным, кинематографическим языком, что не есть плохо. В мою бытность мне довелось читать сценарии таких мастеров сценарного дела, что, читая, ты уже в голове рисуешь картину написанного на бумаге, это было уникально.
Что же касается театральных пьес, не беру сейчас современную драматургию, то классические пьесы – как советского, русского, так и зарубежного театра – это написанные большими авторами законченные драматические произведения, которые уже имеют, в зависимости от их значимости, ту или другую историю постановок на разных сценах страны или мира.
Школу, в которой происходит первое знакомство с литературой, иногда вспоминают не самым добрым словом. Это зависит от учителей и способов, которым они преподносят материал, и нередки случаи, когда плохой педагог может навсегда отбить охоту в дальнейшем читать того или иного автора. Тут на помощь должна приходить семья. Начальное образование и воспитание закладывается нашими родителями и только дома. Только дома могут объяснить, что правильно, а что нет, что можно и что нельзя, что книга – это твой друг, а не повинность. А искусство детям читать вслух вообще считаю дар божий.
Самое главное в нашей работе происходит тогда, когда ты начинаешь проецировать какое-либо произведение на себя. Ты даже можешь не очень любить какого-то автора. И не потому, что он «плох», а потому что ты его не понимаешь или ещё не дорос. Не боюсь показаться глупым человеком, как вы сейчас обо мне можете подумать, но мне очень нравился Антоша Чехонте, а некоторые пьесы Антона Павловича Чехова я не очень понимал. До тех пор, пока не столкнулся с этими пьесами на театре, в работе над ними с Андреем Сергеевичем Кончаловским. И в наших долгих разговорах, поисках, пробах я понял многое, о чём ранее даже подумать не мог. Стало понятно, почему Чехова по уровню драматургии сравнивают с Шекспиром, почему последняя пьеса Чехова в его жизни «Вишнёвый сад» это лирическая комедия…
Понять в нашем деле означает сделать. Театр вещь достаточно жестокая, спектакль может нравиться и не нравиться. Дело вкуса, твоей насмотренности и твоего видения. Много сделано ролей на театре, всего перечислять не буду. Но странно во мне искать схожие черты с Ричардом 3 или с Джекилом, с Нижинским, Арбениным или Астровым. Эти все персонажи – совершенно не я, это не мой психотип, не мои поступки. Но ведь это я. Они мои. И когда шли эти спектакли, а некоторые ещё идут, зритель полностью ассоциирует образ на сцене с артистом. Великая сила Театра.
Великий и великие
— В одном из интервью вы рассказывали, что видели игру Фаины Раневской.
— Да, будучи студентом театрального училища, видел этот спектакль «Дальше тишина», сейчас могу сказать, великий спектакль с великими мастерами, поставленный великим режиссёром на сцене театра Моссовета. В нём сошлось всё. Не боюсь столько раз употребить слово «великий» и «великие», таких Мастеров сейчас осталось по пальцам пересчитать. Это и есть золотой фонд русской театральной школы.
Не очень помню мои те впечатления, учитывая мой 17-летний возраст, помню, что они были достаточно сильные. Могу сказать об ощущениях, когда мне в монтажной показали финал фильма «Раневская» (16+), если помните, то в финале идёт сцена из реального, именно того легендарного спектакля Эфроса, снятого на сцене театра. Не вру, я 58-летний мужчина, заплакал. Никогда не отличался сентиментальностью, но тут как-то слёзы потекли сами собой.
Это о понимании, осознании и допуске в себя того, о чём говорят и что происходит с артистами на сцене. Ведь это не только слова, на тебя начинает воздействовать все сразу. Тема, интонации, глаза, паузы, музыка, свет, твои ощущения, твои личные потери в жизни, всё это собирается в одно и бьёт по твоему сознанию и восприятию. Это, мне кажется, и есть сила нашего театра.
— А что могли бы сказать о самой Фаине Георгиевне?
— Как-то всё сложилось так, что в 1995 году, отработав 10 лет в театре, тогда ещё Советской армии, перешёл в театр Моссовет. Гримёрную дали на третьем этаже, где почти напротив была гримерная Фаины Георгиевны. По понятным причинам, в театре я её, конечно, не застал, но я застал работников театра и артистов, которые с ней работали, и которые выходили с ней на сцену.
Рассказывать или пересказывать всё, что я слышал, и те актерские «байки» о Раневской я не буду. Есть даже книга, где собрали все «цитаты» и фразы, которые ей приписывают, точно знаю, что не всё в этой книжке правда. Что-то из того, что ей приписывают, она, возможно, и не говорила. Поэтому считаю, что не очень правильно рассказывать о том, кого не знал и не общался лично.
Ясно одно, что это была, конечно, яркая, неординарная личность, очень образованная, знающая, с очень непростой судьбой, обладающая неоднозначным и сильным характером и, конечно, великая русская актриса.
Раневская упала в обморок
— Что почувствовали, когда вас пригласили на роль Качалова?
— Отработав в театре 25 лет, я получаю предложение: попробовать роль Качалова. Не скрою, мой первый вопрос к продюсерам и режиссёру был не о Качалове. Я не спросил: «А почему, собственно, мне такая честь, где я и где Качалов?» Все эти вопросы я задал позже.
Мой первый вопрос, зная изнутри театра о том, что собой представляла Фаина Георгиевна, был такой: «Кто та сумасшедшая, что на это решилась?»
Мне называют фамилию актрисы, с которой у нас будут пробы, и я опять не верю ушам. Оказывается, я знаю эту девушку очень давно, можно сказать, с детства, это дочь Любови Полищук и Сергея Цигаля — Маша Цыгаль. С Любой мы очень много лет играли вместе спектакль на двоих, который назывался «Мужской сезон» (16+), поэтому, конечно, я был вхож в их дом и видел Машу ещё совсем маленькой. Утверждают меня и Машу на наши роли, и начинается работа. Вот из таких нюансов и неожиданностей происходит моё знакомство с Фаиной Георгиевной Раневской, спустя много лет работы в одном театре, несмотря на то, что её давно уже нет на свете.
Маше выпала сложнейшая задача, потому как Фаину Георгиевну прекрасно знали по кино, она снималась довольно много, весьма успешно и по многим ролям, даже маленьким эпизодам, она запоминалась и была очень узнаваема и любима. Для артиста, который снимается в «байопике» — новое, модное слово, которое пришло к нам из западного кинематографа, означающее фильм, который снят по биографии известной личности — в этом огромная сложность.
Зритель знает фильмы и помнит исполнителя, тогда артисту нужно или в мельчайших деталях копировать, или придумывать что-то совершенно другое. Мое мнение, Маша справилась с этим прекрасно.
Лично мой один из самых любимых эпизодов, которые, пожалуй, невозможно повторить, это дама-аккомпаниатор, исполняющая романс с папиросой «Пусть летят и кружат пожелтевшие листья берёзы…» в фильме «Александр Пархоменко» (1942 год, 6+).
Мне с Качаловым повезло в этом плане больше. Качалов очень мало успел в кино, знали его преимущественно по театральным работам и по радио, где его голос звучал очень часто, он был великолепным исполнителем чтецких программ. Но это не помешало ему быть артистом, о котором при жизни слагали легенды, он был чрезвычайно «популярен», говоря современным языком.
Его портреты и фотографии воровали из магазинов, вырезали их из газет, по дороге в театр, когда он шёл на спектакль, его всегда сопровождали стайки молодых поклонниц. Обслуга в его доме — а он был очень состоятельным человеком, оклад Качалова в театре был 1 000 рублей, колоссальные деньги по тем временам — продавала в тихую поклонницам его платки и даже окурки, а иногда на улицу выносили его сюртуки, чтобы поклонницы могли поцеловать подкладку. Это не выдумка, это написано в мемуарах о Качалове.
И Раневская не была исключением. Она тоже хранила его портрет, вырезанный из какой-то газеты, так же караулила его на улице, и как-то увидев его в магазине, упала в обморок.
— В сериале был эпизод, когда Василий Качалов приходит в гости к балерине Екатерине Гельцер, тогда же в доме присутствуют Фаина Раневская и Александр Вертинский.
— Да, был такой эпизод, когда Качалов пытается станцевать в шутку образ Гельцер в «Дон Кихоте», совмещая движения с умирающим лебедем. Конечно, это вымышленный эпизод, но он взят отчасти из жизни, Качалов и Москвин были изрядные выдумщики и славились тем, что очень хорошо могли разыгрывать своих коллег и делали это очень часто.
Накануне съёмок этого эпизода, уже вечером, мне раздается звонок сначала продюсера, потом режиссёра. После долгой преамбулы о сложностях завтрашней смены звучит аккуратный вопрос: «Саша, а пачку наденешь…» Я засмеялся и сказал, что только ради этого эпизода и согласился на Качалова.
На съёмки я приехал очень рано, мы долго репетировали с балетмейстером, он тоже был в кадре почти моим партнёром по танцу с кастаньетами и одновременно следил, чтобы я не налажал с движениями. На репетициях вся группа каталась от смеха. Решили этот эпизод снимать в конце смены, меня спрятали в гримёрной, одели, загримировали и никуда не выпускали, даже курить разрешили в окно, только чтобы не сорвать интригу. Можете себе представить гогот коллег, когда я в пачке и с кастаньетами появился в кадре.
Качалов с Раневской дружили всю жизнь, когда он ушёл, для Раневской была трагедия. Работать над таким образом всегда интересно. Что-то отзывается в тебе сразу. Я, наверное, прочитал почти всё, что можно было найти о Качалове, и многое даже не то что было мне понятно, а скорее близко. Например, Качалов перед спектаклем вообще ничего не ел, практически ни о чем не разговаривал, очень сомневался в себе перед очередной премьерой в театре, не переносил лёгкого отношения молодых актёров к профессии, очень злился на то, когда говорили, что фамилия Качалов и так вывезет… Что-то есть похожее.
— Популяризировать искусство начала двадцатого века – задача очень непростая…
— В том эпизоде в сериале «Раневская», о котором говорил выше, в квартире Екатерины Гельцер, были задействованы многие персонажи — Таиров, молодой Вертинский. Это было сделано для того, чтобы показать тот мир — действительно больших артистов, поэтов, писателей, которые часто собирались все вместе, своим кругом. Например, стихи «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» написаны Есениным о собаке Качалова, они были очень дружны. Это был свой мир, где общались, шутили, делали свои актёрские посиделки творческие люди, оставившие свой яркий след в культуре нашей страны.
Популяризировать искусство начала двадцатого века в наше время очень неблагодарное занятие. Нам бы с собой разобраться. Но знать и помнить об этом необходимо. Заставить, именно заставить молодое поколение читать Толстого, Тургенева или слушать Мусоргского и Глинку, это утопия. До тех пор, пока они сами не придут к тому, что эта музыка другая и может быть более мелодичная и содержательная, чем хайперпоп.
Мы, сами этого не подозревая, подошли к понятию «просветительский театр». Театр вообще сам по себе несёт просветительские задачи, если он не идёт на поводу некоторых современных театральных экспериментов, которые, в моём понимании, не очень помогают и не очень продвигают театральное искусство. Я не ретроград, приветствую любой театральный ход, если он интересен, логичен и осмыслен. Но только не эксперимент ради эксперимента.
В театр приходит зритель, и наша первоочередная задача — оставить в этом зрителе какой-то положительный заряд, оставить его в размышлении, попытаться сделать так, чтобы он не остался равнодушен, помочь ему сопереживать увиденному.
Например, в «Вертинском» нет современных спецэффектов, пиротехнических неожиданностей. Но есть рассказ о жизни, творчестве, драме, потерях и возвращении великого артиста, есть живое исполнение романсов и песен последней Звезды Серебряного века.
Рассчитывать на то, что молодое поколение, прогуливаясь по бульвару, увидит афишу и побежит покупать билет в театр, в котором, может быть, оно ни разу в своей зрелой жизни не было, равно нулю. Это, к сожалению, правда. Так что же делать? Выход один, попытаться сделать так и что-то такое, чтобы это хоть как-то их заинтересовало.